Наши партнеры:

"Автобиография Йога". Главы 41-49

Глава 41. Идиллия в Южной Индии

— Вы — первый человек Запада, Дик, из когда-либо входивших в эту святыню. Попытки многих других были тщетны.

Эти мои слова удивили мистера Райта, но затем на его лице отобразилось удовольствие. Мы только что оставили прелестный храм Чамунди в горах, возвышавшийся над Майсуром, расположенным в южной Индии, где склонились перед золотым и серебряным алтарями богини Чамунди, богини — покровительницы правящей фамилии Майсура.

— Как память об оказанной чести я всегда буду хранить эти лепестки, которые жрец окропил розовой водой, — сказал мистер Райт, осторожно заворачивая несколько благословленных лепестков розы.

Мы и мой спутник[338] провели ноябрь 1935 года в качестве гостей штата Майсур. Наследник магараджи[339], его высочество Ювараджа Шри Кантерава Нарасим-хараджа Вадияр, пригласил нас с секретарем посетить его просвещенное и прогрессивное царство.

За истекшие две недели я выступил перед тысячами горожан и студентов Майсура в ратуше, в колледже магараджи, медицинском училище при университете и на трех массовых митингах в Бангалоре, в национальной средней школе, среднеобразовательном колледже и в ратуше Четти, где собралось более трех тысяч человек.

В состоянии ли были жадные слушатели поверить тем ярким впечатлениям, привезенным мною из далекой Америки, не знаю, но аплодисменты, когда я говорил о большой пользе от взаимообмена лучшими качествами Востока и Запада, всегда были самыми громкими.

Теперь мы с мистером Райтом отдыхали в покое тропиков. В его путевом дневнике есть следующая запись о впечатлениях от Майсура:

Много восхитительных мгновений прошло при виде вечно меняющихся Божьих контуров, простирающихся под небесами, ибо только лишь Его прикосновение в состоянии призвать вибрации цвета свежести жизни. Эта свежесть цвета утрачивается, когда человек пытается имитировать ее одними лишь красками, ибо Господь прибегает к более простому и действенному посреднику — не к краскам, не к пигментам, а просто к лучам света. Он бросает сюда зайчик света — и луч отражается красным. Он вновь взмахивает кистью — и луч переходит в оранжевое или золотое; тогда быстрым выпадом Он получает полосы пурпура, сочащегося красной каймой из раны в облаках; и так дальше и дальше Он все играет и ночью и утром, вечно изменчивый, вечно новый, вечно свежий; никаких повторений, ни узоров, ни дублирования цветов. Очарование перехода дня в ночь в Индии нигде в мире не имеет равных: небо часто выглядит так, будто Бог собрал все краски в Свой мешок и как в могучем калейдоскопе разбросал их в небесах.

Я должен рассказать о великолепии посещения огромной плотины Кришнараджа Сагар[340], сооруженной в двадцати километрах от Майсура. В сумерках я и Йоганандаджи сели в небольшой автобус и по ровной грунтовой дороге отправились в путь как раз в то время, когда солнце садилось за горизонт, сплющиваясь, как перезрелый помидор. С нами в качестве официального лица был один мальчик, заводивший машину или менявший батареи.

Мы ехали мимо квадратов рисовых полей, сквозь успокаивающие взор ряды деревьев индийской смоковницы, по роще вздымающихся ввысь кокосовых пальм. Густота растительности была подобна джунглям. И наконец, приблизившись к вершине горы, мы оказались лицом к лицу с безбрежным искусственным озером, в котором отражались звезды и кайма пальм и других деревьев, его окружали сады в виде террас и ряды электрических огней, зажженных по краю плотины. А ниже его нашим глазам предстало ослепительное зрелище красочных лучей, играющих в фонтанах, похожих на гейзеры, множество извергающихся струек сверкающих чернил — ярко-голубых и захватывающе красных водопадов с зелеными и желтыми брызгами, с фонтаном, бьющим из фигурок слонов[341]. Плотина выделялась современным видом в этой стране рисовых полей и простых людей, принявших нас так тепло, что, боюсь, я буду не в силах увезти Йоганандаджи назад в Америку.

Другое редкое удовольствие — моя первая поездка на слоне. Вчера Ювараджа пригласил нас в летний дворец покататься на одном из его огромных слонов. Я взобрался по приставной лестнице, предназначенной для подъема наверх к седлу — ховдах, похожему на ящик с шелковой подушкой внутри, а потом — болтался, подскакивал, взлетал и раскачивался из стороны в сторону. Слишком много волнений, чтобы бояться или восклицать, цепляясь за дорогую жизнь.

Южная Индия, богатая историческими и археологическими реликвиями, — страна определенного и в то же время неопределенного обаяния. К северу от Майсура находится самый крупный штат в этом месте Индии — Хайдарабад, живописное плато которого рассекает могучая река Годвари. Обширные плодородные равнины, прекрасные Нильгири (голубые горы) и другие места с бесплодными горами известняка или гранита. История Хайдарабада длинна и красочна, начинается три тысячи лет назад династией Андхра и продолжается до династии Хинду, правившей до 1294 года от Р.Х., когда правление перешло к мусульманским царям.

Наиболее впечатляющие творения архитектуры, скульптуры и живописи по всей Индии находятся в Хайдарабаде — в древних пещерах Эллоры и скалах Аджанты. В Кайласе, в огромном монолитном храме Эллора, находятся высеченные из камня скульптуры богов, людей и животных в ошеломляющих пропорциях Микельанджело. В Аджанте находятся пять кафедральных соборов и двадцать пять монастырей. Все они высечены в скалах и поддерживаются гигантскими колоннами, украшены потрясающими фресками, которыми художники и скульпторы увековечили свой гений.

Город Хайдарабад украшает университет Османия и мечеть Мекка Масджид, где для молитвы собираются десять тысяч мусульман.

Штат Майсур, расположенный на высоте более девятисот метров над уровнем моря, изобилует густыми тропическими лесами, где нашли приют дикие слоны, бизоны, медведи, пантеры и тигры. Два его чистых и привлекательных главных города, Бангалор и Майсур, имеют множество прекрасных парков и скверов.

Индийская архитектура и скульптура достигли наивысшего совершенства в Майсуре при покровительстве владык, царствовавших с XI по XV век от Р.Х. Храм в Белуре — шедевр XI века, завершенный в период царствования Вишнувардхана, по тонкости деталей и изобилию резьбы является непревзойденным в мире.

Каменные эдикты, найденные в северном Майсуре, относятся к III веку до Р.Х., напоминая о царе Ашоке[342], чья огромная империя включала Индию, Афганистан и Белуджистан. Написанные на разных диалектах "поучения в камне" Ашоки свидетельствуют о широко распространенной образованности индийцев тех дней. Указ XIII осуждает войны: "Не считайте истинным ни одно завоевание, кроме религии". Указ X гласит, что истинная слава царя зависит от нравственного прогресса, которого он помогает добиться своему народу. Указ XI определяет, что истинный подарок — это не вещи, а добро — распространение истины.

Ашока был внуком грозного Чандрагупты Маурьи, известного грекам как Сандрокоттус, встречавшегося в юности с Александром Великим. Впоследствии, в 305 году до Р.Х., Чандрагупта уничтожил, гарнизоны Македонского, оставленные в Индии, и нанес поражение армии Македонского под предводительством Селевкуса, вторгшейся в Пенджаб. Затем он принял у себя во дворце в Паталипутре[343] греческого посла Мегасфена, который оставил нам описания счастливой и предприимчивой Индии того времени.

Чрезвычайно интересные истории были подробно записаны греческими историками и теми, кто сопровождал Александра при его вторжении в Индию. Дабы пролить свет на древнюю Индию, доктор Дж.В.Мак-Криндл[344] перевел произведения Ариана, Диодора, Плутарха и географа Страбона. Самая замечательная особенность неудачного вторжения Александра — это глубокий интерес к индийской философии и к йогам — святым людям, встречавшимся с ним время от времени, общества которых он очень искал. Вскоре после того западный воин прибыл в Таксилу, расположенную в Северной Индии, и направил посыльного Онесикрита, ученика эллинской школы Диогена, с приказом привести индийского учителя Дандамиса, великого саньясина Таксилы.

— Хвала тебе, о учитель брахманов! — сказал Оне-сикрит, разыскав Дандамиса в его лесном убежище. — Сын могучего бога Зевса, Александр, верховный властитель всех людей, просит явиться к нему. Если согласишься, он наградит тебя великими дарами, а если откажешься, отрубит голову!

Йог спокойно принял это довольно-таки принуждающее приглашение и даже не поднял головы со своего ложа из листьев.

«Я также сын Зевса, если Александр таков, — заметил он. — Я не хочу ничего, что принадлежит Александру, ибо я доволен тем, что имею, тогда как он странствует со своими людьми по морю и суше безо всякой пользы и никак не придет к завершению. Пойди и скажи Александру, что Бог Царь Всевышний ни в коем случае не творец дерзкой вражды, но творец света, мира, жизни, воды, человеческого тела и душ. Он принимает всех людей, когда смерть освобождает их, и никакая злая болезнь тогда не опасна им. Один Он Бог чтим мною, кому претит кровопролитие и войны.

Александр не бог, поскольку он должен подвергнуться смерти, — спокойно продолжал мудрец. — Как может такой, как он, быть властителем мира, когда он еще не сел на трон внутреннего вселенского владения? Пока что он не вошел ни в Гадес (подземное царство), не познал движения солнца через центральные сферы земли, а народы в пределах ее еще и не слышали его имени!»

После этого выговора, наверняка самого строгого из высказанных когда-либо, дабы уязвить слух "властителя мира", мудрец иронически добавил:

«Если теперешние владения Александра недостаточно пространны, чтобы вместить все желания, пусть перейдет реку Ганг, там найдет он край, способный прокормить его самого и его людей![345] Дары, предложенные Александром, мне не нужны, — продолжал Дандамис, — то, в чем я нахожу истинную пользу и ценность, — это деревья, укрывающие меня, это цветущие растения, дающие мне повседневную пищу, и вода для утоления жажды, тогда как иная собственность, приобретаемая с тревожной озабоченностью, обычно оказывается губительной для тех, кто ее копит, и приносит лишь горе и неприятности, которыми до краев наполнен каждый несчастный смертный.

Что касается меня, то я лежу на лесных листьях и мне нечего сторожить, я закрываю глаза в покойной дремоте, а если бы у меня было что охранять, то сон пропал бы от этого. Земля дарует мне все, как мать дает молоко ребенку. Я иду, куда хочу, и нет никаких забот, которыми я вынужден был бы стеснять себя. Если бы Александр и отрубил мне голову, он не в состоянии уничтожить мою душу. Голова, безмолвная тогда, и мое тело, как оторванные куски одежды, останутся на земле, откуда взяты элементы, их составляющие. Я же, став Духом, вознесусь к Богу моему, который одел нас всех в плоть и оставил нас на земле, чтобы испытать, будем ли мы здесь внизу жить, подчиняясь Его воле. Который потребует от всех нас, когда мы уйдем отсюда, отчета о нашей жизни, поскольку Он есть судья всех неправых дел, ибо стоны угнетенного станут наказанием угнетателю.

Пусть же Александр пугает этими угрозами тех, кто жаждет богатства и страшится смерти, против брахманов его оружие бессильно: брахманы не любят золота и не боятся смерти. Иди же и скажи Александру: "Дандамису ничего твоего не надо, а потому он к тебе не пойдет, а если ты чего-нибудь хочешь от Дан-дамиса, приходи к нему сам"».

Онесикрит должным образом передал послание. С пристальным вниманием выслушал Александр Оне-сикрита, передавшего весть от йога, и почувствовал еще более чем когда-либо желание увидеть Дандами-са, который, несмотря на старость и беззащитность, оказался сильнее его и был единственным реальным противником ему, победителю многих народов.

Александр пригласил в Таксилу многих аскетов брахманов, известных искусностью в разрешении философских вопросов с глубинной мудростью. Один случай словесной схватки приводится Плутархом. Александр сам сформулировал все вопросы:

— Кого больше, живых или мертвых?

— Живых, ибо мертвых нет.

— Что порождает более крупных животных — море или земля?

— Земля, ибо море — часть земли.

— Кто из зверей самый умный?

— Тот, которого человек еще не знает. Человек боится неизвестного.

— Что существовало прежде — день или ночь?

— День был прежде за днем. — Этот ответ вызвал удивление Александра; брахман добавил: — Невозможные вопросы требуют невозможных ответов.

— Как лучше человеку заставить себя полюбить?

— Человека полюбят, если он, обладая огромной силой, все же не принуждает себя бояться.

— Как может человек стать Богом?[346]

— Делая то, что невозможно человеку.

— Что сильнее — жизнь или смерть?

— Жизнь, поскольку она выносит столь много бедствий.

Александру удалось вывезти из Индии своим учителем Кальяна (свами Сфинкс), настоящего йога, прозванного греками Каланос. Этот мудрец сопровождал Александра в Персию.

В назначенный день в Суса, в Персии, Каланос оставил свое состарившееся тело, взойдя на виду у всей армии Македонского на погребальный костер. Историки пишут об изумлении солдат, видевших, что йог не страшился ни боли, ни смерти, он не пошевельнулся, когда его пожирало пламя. Прежде чем уйти на свою кремацию, Каланос обнял всех близких друзей, но воздержался от прощания с Александром, которому индийский мудрец только заметил:

— Я скоро увижу тебя в Вавилоне.

Александр оставил Персию и год спустя умер в Вавилоне. Слова его гуру являлись способом пророчества, что он с Александром в жизни и в смерти.

Греческие историки оставили множество живых вдохновляющих картин индийского общества: "Индийский закон, рассказывает Ариан, охраняет людей и определяет, что ни один из них ни при каких обстоятельствах не будет рабом, но что, наслаждаясь собственной свободой, они должны уважать равное право на это, которым обладают все. Люди считали, "что те, кто не привыкнет повелевать другими, пресмыкаться перед другими, достигнут жизни лучшим образом приспособленной ко всем превратностям судьбы"[347] .

"Индийцы, — гласит другой текст, — ни денег не дают под процент, ни, как брать взаймы, не знают". По утвердившемуся обычаю, индийцу противно поступать непоследовательно или несправедливо, а потому они не заключают договоров и не требуют гарантий. Лечение, говорят нам, производилось при помощи простых и естественных средств. Оно производится скорее регулированием диеты, нежели применением лекарств. Наиболее уважаемые препараты — это мази и пластыри. Все прочее считается в высшей степени вредным. Участие в войне ограничивалось кшатриями, кастой воинов. Враг, неожиданно напавший на земледельца за работой в поле, не причинял ему никакого вреда, ибо люди этой касты считались благодетелями общества и защищались от всякого вреда. Земля, не опустошенная таким образом и приносящая обильный урожай, обеспечивала всем необходимым, чтобы сделать жизнь достойной.

Повсеместные религиозные святыни Майсура являются постоянным напоминанием о множестве великих святых Южной Индии. Один из этих учителей — Тхайуманавар оставил нам следующий бросающий вызов стих:

Вы можете удержать бешеного слона, Заткнуть пасть медведю и тигру, ездить верхом на льве, Играть с коброй.

С помощью алхимии вы можете пополнить свои средства к жизни.

Можете странствовать по вселенной инкогнито, Заставить служить богов; можете быть вечно юным, Ходить по воде и жить в огне, Но управлять умом — лучше и труднее.

В красивом и плодородном штате Траванкор, на крайнем юге Индии, где транспорт движется по рекам и каналам, традиционно ежегодно магараджа налагает на себя обязательство искупления греха от войн и насильственного присоединения в далеком прошлом нескольких мелких государств к Траванко-ру. Пятьдесят шесть дней в году трижды в день магараджа посещает храм — слушая гимны и чтения Вед; церемония искупления завершается лакшадипамом — озарением храма сотнями тысяч свечей.

В Мадрасском Президентстве на юго-восточном побережье Индии есть густо населенные, огромные, опоясанные морем города Мадрас и Кондживирам — золотой город-столица династии Паллавов, цари которой властвовали в ранние века христианской эры. В современном Мадрасском Президентстве ненасильственные идеалы Махатмы Ганди сделали огром-

ные успехи, повсюду видны отличительные белые шапочки Ганди. На юге влияние Махатмы на многие важные храмовые реформы для "неприкасаемых", как и на реформы кастовой системы, проявилось несколько больше.

Источник кастовой системы, сформулированный великим законодателем Ману, был замечателен. Ма-ну ясно видел, что люди подразделяются естественной эволюцией на четыре больших класса: на тех, кто в состоянии предложить служение обществу физическим трудом — шудры; тех, кто служит способностью мышления, искусством в сельском хозяйстве, ремесле, торговле, в деловой жизни вообще — вайшьи; тех, кто имеет административные, исполнительские и бойцовские качества, — правители и воины — кшатрии; тех, кто созерцателен по натуре, духовно вдохновен — брахманы. "Ни рождение, ни таинство, ни учение, ни родословная не могут решить, рожден ли человек дважды, то есть брахман ли он, — говорит Ма-хабхарата, — на это указывает только характер и поведение[348]. Ману наказывал обществу уважать своих членов, коль скоро они обладают мудростью, добродетелью, возрастом, родством или, наконец, богатством. Богачей, если они стремились только к накопительству или не занимались благотворительностью, в Индии со времен Вед всегда презирали. Нещедрым людям с большим богатством предназначалось низкое положение в обществе.

Когда через века кастовая система ужесточилась, перейдя в наследственную узду, возникли серьезные бедствия. Индия самоуправляема с 1947 года. Социальные реформы, подобные реформам Ганди и членов весьма многочисленных обществ в теперешней Индии, производят медленный, но верный прогресс в восстановлении древней сути кастовости, основанной исключительно на врожденных свойствах индивида, а не на родстве. Всякий народ на земле обладает своей собственной, отличительной, порождающей страдания кармой, с которой ему предстоит иметь дело и которую ему предстоит устранить. Также Индия с ее гибким и неуязвимым духом должна показать способность решения задач кастового преобразования.

Южная Индия столь очаровательна, что мы с мистером Райтом старались подольше продлить нашу идиллию. Но время с его древней суровостью не давало нам никакой любезной отсрочки. Приближалось намеченное ранее выступление на заключительном заседании Индийского философского съезда в Калькуттском университете. В завершение визита в Майсур я был рад побеседовать с сэром Ч.В.Раманом, президентом Индийской Академии наук. Этот блестящий индийский физик был удостоен Нобелевской премии в 1930 году за важное открытие в области диффузии света, известное как "эффект Рамана".

Неохотно простившись с группой мадрасских студентов и друзей, мы с мистером Райтом выехали на север. На пути мы остановились у маленькой святыни, посвященной памяти Садашивы Брахмана[349], в жизни которого, относящейся к XVIII веку от Р.Х., было множество чудес.

Более крупная святыня Садашивы в Неруре, воздвигнутая раджой из Пудуккоттаи, является местом паломничества и была свидетелем множества божественных исцелений. Следующие правители Пудуккоттаи сохраняли, подобно святыне, некоторые религиозные указания. Их Садашива включил в 1750 году в руководство царствующему принцу.

Много необычных историй о Садашиве, привлекательном и вполне озаренном учителе, все еще ходит среди крестьян Южной Индии. Однажды Садашиву, погрузившегося в самадхи, видели на берегу Кавери уносимого внезапно поднявшейся водой. Спустя несколько недель близ Кодумуди в округе Коимбаторе его нашли покрытым толстым слоем земли. Когда лопаты крестьян наткнулись на его тело, святой поднялся и быстро удалился.

После того как его гуру сделал ему выговор за одержание верха в словесном споре над старшим ученым — ведантистом, Садашива стал муни (святым молчальником). "Когда ты научишься, о юноша, сдерживать свой язык?" — заметил гуру. "С вашего благословения, хоть с этого момента!"

Гуру Садашивы был свами Шри Парамашивендра Сарасвати, оставивший нам свой труд Дахаравидья Пракасика, а также глубокие комментарии к Уттара-гите. То, что он справедливо гордился великим учеником-йогом, видно из следующего случая. Несколько светских людей жаловались его ученому гуру, ибо были оскорблены тем, что опьяненного Богом Садашиву часто можно было видеть танцующим на улицах "без этикета". "Господин, — заявили они, — Садаши-ва просто сумасшедший!"

Но Парамшивендра, радостно улыбнувшись, воскликнул: "О, если бы и другие были бы настолько же сумасшедшими!"

Жизнь Садашивы была отмечена многими странными и прекрасными проявлениями Вмешивающейся Руки. В этом мире много кажущейся несправедливости, но поклонники Божьи могут засвидетельствовать неисчислимое множество примеров Его безотлагательной справедливости. Однажды ночью погруженный в самадхи Садашива остановился у ограды амбара богатого домохозяина. Трое слуг, стороживших его от воров, занесли свои палки, чтобы ударить святого. Но что это? — руки их оказались скованными! Как статуи с поднятыми руками простояло это трио в уникальной живописной картине до ухода Садашивы на рассвете.

В другом случае с великим учителем один надсмотрщик, рабочие которого носили топливо, грубо принудил прислуживать себе. Молчаливый святой донес ношу до требуемого места и положил ее поверх огромной кучи, после чего вся груда топлива вспыхнула пламенем.

Садашива, подобно свами Трайланге, не носил никакой одежды. Однажды утром нагой йог по рассеянности зашел в дом одного мусульманского вождя. Две женщины вскрикнули от ужаса, воин нанес жестокий удар мечом по Садашиве — рука его была отрублена. Учитель беспечно удалился. Охваченный раскаянием, мусульманин подобрал руку с пола и последовал за Садашивой. Йог спокойно вставил свою руку в фонтанирующий кровью обрубок. Когда воин смиренно попросил какого-нибудь духовного наставления, Садашива написал пальцем на песке: "Не делай того, чего хочешь, и тогда ты сможешь делать то, что нравится".

Магометанин возвысился до состояния чистого ума и понял, что парадоксальный совет святого гостя есть руководство к освобождению души через господство над мелким эго. Духовный толчок этих немногих слов был столь велик, что воин стал достойным учеником — прежние притоны более не знали его.

Дети деревенских жителей в присутствии Садашивы однажды выразили желание повидать религиозное празднество в Мадуре, расположенном за двести сорок километров. Йог показал малышам, чтобы они

коснулись его тела. И вот в мгновение вся группа перенеслась в Мадуру. Счастливые дети бродили среди тысяч паломников. Через несколько часов йог перенес маленьких подопечных домой самым простым способом транспортировки. Изумленные родители услышали живые рассказы о процессии, заметив, что у некоторых детей были мешочки мадурских сладостей.

Один недоверчивый юноша осмеял и святого и этот рассказ. Во время следующего религиозного празднества молодой человек приблизился к Сада-шиве. "Учитель, — насмешливо сказал он, — почему бы вам не взять меня на праздник в Шрирангам, как в тот раз в Мадуру".

Садашива согласился, парень тут же оказался среди толпы в далеком городе. Но, увы! где же был святой, когда ему захотелось вернуться? Уставший юноша добрался домой самым древним прозаичным методом передвижения — пешком.

Прежде чем покинуть Южную Индию, мистер Райт и я совершили паломничество к священной горе Аруначала около Тируваннамалаи, чтобы встретиться с Шри Рамана Махариши. Святой любезно приветствовал нас в своем ашраме, указав на груду журналов Восток-Запад. В те часы, которые мы провели с ним и рго учениками, он в основном молчал, его благородное лицо светилось божественной любовью и мудростью.

Чтобы помочь страдающему человечеству вновь обрести забытое состояние совершенства, Шри Рамана учит, что постоянно необходимо спрашивать себя: Кто я? Действительно, великий вопрос. Суровым отказом от всех других мыслей набожный человек скоро обнаруживает, что все глубже и глубже проникает в свое истинное Я, побочное замешательство от других мыслей больше не возникает. Святой риши из Южной Индии писал:

Двойственные и тройственные суждения поддерживаются чем-то,

И если его не поддерживать, оно никогда не появятся.

В поиске его оно теряется и исчезает.

Вот истина. Кто видит это, никогда не колеблется.

{mospagebreak}
Глава 42. Последние дни с учителем

— Гуруджи, я рад застать вас одного в это утро. — Я только что прибыл в серампурскую обитель с ношей из благоухающих фруктов и роз. Шри Юктешвар кротко взглянул на меня.

— Что ты хотел спросить? — Учитель осмотрел комнату как бы в поисках убежища.

— Гуруджи, я пришел к вам учеником средней школы, теперь я взрослый мужчина, даже с парой прядей седых волос. Хотя вы с первого часа одарили меня молчаливой привязанностью, но только один раз вы когда-то сказали: "Я люблю тебя!" — Я умоляюще смотрел на него.

Учитель опустил глаза.

— Йогананда, должен ли я перенести в холодные сферы речи те теплые чувства, которые лучше всего оберегаются молчаливым сердцем?

— Гуруджи, я знаю, что вы меня любите, но мои смертные уши жаждут услышать, чтобы вы сказали об этом вслух.

— Будь по-твоему. Во время семейной жизни я часто тосковал о сыне, которого хотел воспитать на пути йоги. Но когда ты пришел в мою жизнь, я был рад, ибо этого сына нашел в тебе. — Две прозрачные слезинки были на глазах у Шри Юктешвара. — Йогананда, я всегда люблю тебя.

— Ваш ответ — для меня паспорт в небо. — Я почувствовал, как от этих слов с моего сердца спала и навсегда рассеялась тяжесть. Я часто удивлялся его молчанию. Понимая, что он бесстрастен и сдержан, тем не менее иной раз переживал, что мне не удалось вполне угодить ему. Он был натурой странной, глубокой и тихой, которую понять полностью было невозможно, натурой непостижимой для внешнего мира, ценности которого он давно превзошел.

Несколько дней спустя я выступал перед большой аудиторией в Альберт Холле в Калькутте. Шри Юктешвар согласился сесть подле меня на возвышении с магараджей из Сантоша и мэром Калькутты. Хотя учитель не сделал мне ни одного замечания, я время от времени в течение выступления поглядывал на него и понял, что он доволен.

Далее последовала беседа с бывшими учащимися Серампурского колледжа. Когда я увидел старых соучеников, а они — своего "сумасшедшего монаха", без всякого стыда у нас на глазах показались слезы. Мой красноречивый профессор философии доктор Гхошал вышел с приветствием, все прошлые неурядицы рассеялись алхимиком-временем.

Празднование зимнего солнцестояния отмечалось в конце декабря. В этот момент я находился в Серам-пурской обители. Как всегда, ученики Шри Юкте-швара собрались отовсюду. Благоговейные санкирта-ны, соло, исполненное знаменитым бенгальским певцом Кристо-да, угощение, поданное юными учениками, живая беседа учителя под звездами в переполненном дворике ашрама — воспоминания, воспоминания! Веселые праздники давно прошедших лет! Но этой ночью было и новое.

— Йогананда, обратись, пожалуйста, к собравшимся на английском языке. — Глаза учителя блестели. Предложив это, не думал ли он о том затруднении на борту судна, предшествовавшем моей первой лекции на английском языке? Я рассказал эту историю собратьям, завершив ее пылким восхвалением гуру.

— Его вездесущее руководство пребывало со мной не только на океанском пароходе, — заключил я, — но и во всякий день в течение пятнадцати лет в большой и гостеприимной стране Америке.

После того как гости разъехались, Шри Юктешвар позвал меня в ту самую спальню, где мне лишь однажды, после одного из празднеств в юные годы, позволено было поспать на его кровати. Этой ночью гуру тихо сидел там, ученики образовали полукруг у его ног. Когда я быстро вошел в комнату, он улыбался.

— Йогананда, ты сегодня уезжаешь в Калькутту? Вернись, пожалуйста, завтра. Я должен тебе кое-что сказать.

На следующий день с несколькими простыми словами благословения Шри Юктешвар даровал мне следующий монашеский титул — Парамахамса[350].

— Этот титул теперь официально заменяет прежний — свами, — сказал он, когда я почтительно склонился перед ним. Улыбнувшись про себя, я подумал о тех затруднениях, которые придется испытать моим американским ученикам с произношением Парама-хамсаджи[351].

— Мое дело на земле завершено, тебе надо продолжать его. — Учитель говорил тихо, глаза его были спокойны и нежны. Сердце мое задрожало от страха. — Пошли, пожалуйста, кого-нибудь взять на себя заботу о нашем ашраме в Пури, — продолжал Шри Юктешвар. — Оставляю я все тебе, ты с успехом сможешь направить судно жизни и жизни своих организаций к божественным берегам.

Со слезами я прикоснулся к его ступням, он ласково благословил меня.

На следующий день я вызвал из школы в Ранчи одного ученика, свами Себананду, и послал его в Пури взять на себя обязанности по обители. Позже Шри Юктешвар обсудил со мной юридические детали завещания, желая предотвратить возможность тяжбы за обладание его двумя домами и другой собственностью родственниками после его смерти, ибо все это оставлял исключительно на благотворительные цели.

— На днях мы договорились с учителем посетить Киддерпор (район Калькутты), но он не поехал, — заметил мне однажды вечером собрат по ученичеству Амулая Бабу.

Я ощутил холодную волну предчувствия. На мой настойчивый вопрос Шри Юктешвар ответил только, что он больше не поедет в Киддерпор, на миг задрожав, как испуганный ребенок.

Привязанность к месту телесного обитания возникает из своей собственной природы[352]. В некоторых из бесед о смерти гуру имел обыкновение добавлять:

"Точно так же, как долго просидевшая в клетке птица не решается сразу покинуть свой привычный дом, как только открыли дверцу".

— Гуруджи, — со слезами умолял я его, — больше не говорите так! Никогда не произносите мне этих слов!

Лицо Шри Юктешвара смягчилось в смиренной улыбке. Хотя ему приближался восемьдесят первый год, он выглядел здоровым и крепким.

День за днем, греясь в солнечных лучах любви гуру, невыразимой в словах, но остро ощущаемой, я изгнал из сознания те намеки, которые он делал относительно приближения своего ухода.

— Учитель, в этом месяце в Аллахабаде собирается кумбха мела, — сказал я, показав даты мела в бенгальском календаре[353].

— Ты в самом деле хочешь туда поехать?

— Когда-то вы были облагодетельствованы обществом Бабаджи на Аллахабадском кумбха. Быть может, в этот раз мне тоже посчастливится встретиться с ним, — продолжал я, почувствовав нежелание Юктешвара, чтобы его покидали.

— Я не думаю, чтобы ты встретил его там, — сказал гуру и затем впал в молчание, не желая препятствовать моим планам.

Когда я с небольшой группой на следующий день выехал в Аллахабад, учитель, как обычно, спокойно благословил меня. По-видимому, избавив от вынужденного переживания беспомощного свидетельства отхода гуру, Господь желал пощадить меня, сделав так, чтобы я пребывал в неведении по поводу скрытого смысла слов Юктешвара. В моей жизни всегда случалось, что во время смерти тех, кого горячо любил, Бог сострадательно удалял меня от этого зрелища[354].

Наша группа прибыла на кумбха мела 23 января 1936 года. Волнующее скопление около двух миллионов человек являло собой впечатляющее, даже потрясающее зрелище. Особое величие индийского народа проявляется во врожденном почтении к духовным ценностям, ярко выраженном даже у самого грубого деревенского жителя, а также к монахам и садху, оставившим мирские узы в поисках якоря божественного укрытия. Есть в самом деле и мошенники, и лицемеры, но Индия чтит всех ради немногих, что оза-ряют всю страну небесным благословением. Жители Запада, наблюдающие это огромное зрелище, имели уникальную возможность почувствовать пульс страны, тот духовный пыл, которому Индия обязана неугасимой жизнеспособностью., неподвластной ударам времени.

Первый день наша группа провела в одном лишь осмотре. Здесь были и бесчисленные паломники, смывающие свои грехи, погружаясь в воды святого Ганга, и торжественные ритуалы культа, и благоговейные приношения, положенные к пыльным стопам святых; стоило повернуть голову — и вот колонной движется строй слонов, украшенных коней и медлительных раджпутанских верблюдов, или необычный религиозный парад нагих садху со скипетрами из золота и серебра или развевающимися флагами и бархатными лентами.

Отшельники в одной лишь небедренной повязке тихо сидели небольшими группами, тела их были перемазаны пеплом, защищающим от жары и холода. Духовное око ярко изображалось на лбу одинокой точкой краски сандалового дерева. Бритоголовые свами являлись тысячами в мантии цвета охры с бамбуковым посохом и чашей нищего. Когда они беседовали с учениками на философские темы, покой отражался на их лицах.

Тут и там под деревьями вокруг больших костров были живописные садху[355], волосы их были заплетены и собраны в кольца на макушке. У некоторых были бороды в несколько футов длиной, заплетенные и завязанные узлом. Они тихо медитировали или простирали руки, благословляя проходящую группу — нищих, магараджей на слонах, женщин в многоцветных сари со звенящими на руках и ногах браслетами, факиров с тонкими руками, гротескно воздетыми кверху, брахмачари с подлокотниками для медитации, смиренных святых, торжественность которых скрывало внутреннее блаженство. Высоко надо всем этим шумом разносились непрерывные призывы храмовых колоколов.

Во второй день пребывания на мела мы с моими спутниками зашли в разные ашрамы и временные жилища, предлагая пранам святым людям. Мы получили благословение руководителя ветви Гири Ордена Свами — худого, аскетичного монаха с улыбающимися пламенными глазами. Следующее посещение привело нас в одну обитель, хозяин которой последние девять лет соблюдал обет молчания и строгую фруктовую диету. В центре приемной ашрама на возвышении сидел слепой садху Праджна Чакшу[356], глубоко сведущий в шастрах, высокочтимый всеми сектами.

После того как я провел краткую беседу на хинди о Веданте, наша небольшая группа покинула мирный приют, для того чтобы поклониться находящемуся по соседству свами Кришнананде, красивому монаху с розовыми щеками и внушительными широкими плечами. Рядом с ним лежала прирученная львица. Побежденный, я уверен, духовным обаянием монаха, а не его могучим телом, зверь из джунглей отказался от всякого мяса в пользу риса и молока. Кроме того, свами научил рыжеволосого зверя издавать звук Аум глубоким, привлекательным рычанием. — Поклоняющаяся кошка!

Наша следующая встреча, беседа с ученым юным садху описана в блестящем путевом дневнике мистера Райта.

Извиваясь змеей, проползая сквозь огромные скопления людей на своем "форде", мы переехали по скрипучему понтонному мосту через весьма маловодный Ганг. Далее по узким улочкам мимо того места на берегу реки, на которое Йогананда-джи указал как на место встречи Бабаджи и Шри Юктешварджи. Спустя короткое время мы вышли из машины и прошли некоторое расстояние по рыхлому песку через сгущающиеся курения садху, чтобы добраться до кучки крошечных, очень скромных хижин из глины и соломы. Мы задержались перед одним из этих ничтожных временных обиталищ с карликовым входом без двери, приютом Кара Патри, молодого бродячего садху, известного исключительным умом. Он сидел там на куче желтой соломы скрестив ноги. Единственной его одеждой и, между прочим, единственной собственностью была ткань цвета охры, обвивавшая плечи. Поистине божественное лицо улыбнулось нам, когда мы на четвереньках вползли в хижину и сделали пранам у стоп его просветленной души; керосиновый фонарь у входа таинственно мерцал, и тени плясали на тростниковых стенах. Лицо его, особенно глаза и идеальные зубы, блестели и сверкали. Хотя я и был поставлен в тупик непривычным для себя языком хинди, выражения его были очень ясны, он был полон энтузиазма, любви, духовной красоты. Никто бы не мог усомниться в его величии.

Представьте себе счастливую жизнь человека, непривязанного к материальному миру: свободный от проблем, связанных с ношением одежды, страсти к пище, не касающийся вареной пищи иначе как через день, никогда не носящий чашу нищего, будучи свободным от всех денежных затруднений, (деньги никогда не касались его рук), никогда не запасающийся вещами, всегда надеющийся на Бога, свободный от хлопот с транспортом, ибо никогда ни на чем не ездит, а ходит по берегам святых рек и, дабы избежать всякой привязанности, никогда не остающийся на одном месте дольше недели.

Такова скромная душа! Необычайно сведущая в Ведах и имеющая степень магистра гуманитарных наук и титул ша-стри от Бенаресского университета. Меня охватило какое-то возвышенное чувство, все это показалось ответом на желание увидеть настоящую древнюю Индию, ибо он подлинный представитель страны духовных гигантов.

Я спросил Кара Патри о его жизни постоянных странствий.

— Нет ли у вас какой-либо особой одежды на зиму?

— Нет, этой достаточно.

— Носите ли вы с собой книги?

— Нет, я учу по памяти тех, кто желает меня слушать.

— Что еще вы делаете?

— Я странствую по Гангу.

При этих спокойных словах меня одолел великий соблазн столь же простой жизни. Я вспомнил Америку и всю ответственность, лежащую на моих плечах. "Нет, Иогананда, — подумал я, на минуту взгрустнув, — в этой жизни странствие по Гангу не для тебя".

После того как садху рассказал о некоторых из его духовных прозрен-ий, я внезапно выпалил вопрос:

— Заимствовали ли вы все это сказанное из ученых писаний или из собственного внутреннего опыта?

— Наполовину из книг, — ответил он с искренней улыбкой, — а наполовину из опыта.

Мы счастливо посидели некоторое время в молитвенном молчании. Оставив его святое общество, я сказал мистеру Райту:

— Он — царь, восседающий на троне из золотой соломы.

Ужин в ту ночь у нас был под звездами на территории мела, мы ели с блюд из листьев, скрепленных палочками. Мытье посуды в Индии сведено до минимума!

Еще два дня чарующего кумбха, затем на северо-запад вдоль берегов Джамуны к Агре. Я еще раз взглянул на Тадж Махал, в памяти встал Джитендра, боявшийся снов в мраморе. Наша группа отправилась в Бриндабан, где мы подъехали к ашраму свами Кешабананды.

Цель моего поиска Кешабананды была связана с этой книгой. Я никогда не забывал просьбы Шри Юктешвара написать о жизни Лахири Махасая. Во время пребывания в Индии я использовал любую возможность встречи с непосредственными учениками и родственниками Йогаватара. Занося беседы с ними в объемистые фолианты, я проверял факты и даты, собирал фотографии, старые письма и документы. Моя папка со сведениями о Лахири Махасая постепенно распухала, вселяя в меня тревогу предстоящих тягостных мук авторства. Я молился, дабы стать способным к роли биографа колоссального гуру. Некоторые из егб учеников опасались, что в письменном изложении их учитель может быть принижен или неверно истолкован.

— Едва ли возможно холодными словами воздать справедливую дань жизни божественного воплощения, — заметил мне однажды Панчанон Бхаттачарья.

Других близких учеников удовлетворяло простое сохранение Йогаватара в своем сердце как бессмертного наставника. Тем не менее, памятуя о предсказании Лахири Махасая по поводу его биографии, я не жалел усилий, чтобы добыть и подтвердить факты его. внешней жизни.

Свами Кешабананда тепло встретил нас в Бринда-бане в своем ашраме Катаяни Питх, внушительном кирпичном здании с массивными черными колоннами, расположенном в красивом саду. Он пригласил нас в гостиную, украшенную увеличенной фотографией Лахири Махасая. Свами было под девяносто, но его мускулистое тело излучало силу и здоровье. С длинными волосами и белоснежной бородой, глазами, играющими радостью, он был подлинным воплощением индийского патриаршества. Я сообщил, что предполагаю упомянуть его имя в своей книге об учителях Индии.

— Расскажите мне, пожалуйста, о своей более ранней жизни, — я умоляюще улыбнулся, — великие йоги часто необщительны.

Кешабананда сделал жест согласия.

«Собственно внешнего мало. Практически вся моя жизнь прошла в уединении Гималаев, где я переходил пешком из одной тихой пещеры в другую. Некоторое время около Хардвара у меня был небольшой ашрам, со всех сторон окруженный высоким лесом. Это было тихое место, мало посещаемое путешественниками из-за кишащих повсюду кобр. — Кешабананда засмеялся. — Потом разлив Ганга смыл и домик, и кобр. Ученики помогли мне тогда построить этот бриндабанский ашрам».

Один из нашей группы спросил свами, как он защищался от гималайских тигров. Кешабананда покачал головой.

«На тех духовных высотах, — сказал он, — дикие звери редко досаждают йогам. Однажды в джунглях я встретился с тигром лицом к лицу. От моего внезапного возгласа зверь как будто окаменел на месте[357]. — Свами вновь засмеялся воспоминаниям, затем продолжал: — Время от времени я нарушал свое уединение, чтобы навестить гуру в Бенаресе. Он обычно подшучивал над моими беспрерывными хождениями по гималайской глуши. "На стопах твоих печать жажды странствий, — сказал он мне однажды. — Я рад, что святые Гималаи достаточно обширны, чтобы вместить тебя".

Много раз, — продолжал Кешабананда, — как до, так и после своей кончины Лахири Махасая являлся мне телесно. Для него никакая гималайская вершина не является недоступной».

Часа через два Кешабананда провел нас в патио — крытую столовую. Я осмотрелся в безмолвном испуге. Еще обед из пятнадцати блюд! Меньше года индийского гостеприимства — и я набрал двадцать три килограмма. Тем не менее отказ от какого-либо из блюд, старательно приготовленных для бесконечных банкетов в мою честь, почитался бы верхом неучтивости. В Индии (увы, и нигде более!) располневший свами считается восхитительным зрелищем.

После обеда Кешабананда отвел меня в укромный уголок.

— Ваше прибытие не является неожиданностью, — сказал он. — V меня к вам имеется весть.

Я был удивлен, никому не был известен мой план посещения Кешабананды.

«Странствуя в прошлом году в северных Гималаях близ Бадринараяна, я сбился с пути, — продолжал свами. — Моим приютом стала просторная пещера, которая была пуста, хотя горячие угли тлели в ямке каменного пола. Подивившись тому, кто бы мог обитать в этом уединенном приюте, я сел к огню, устремив взгляд на вход в пещеру. "Кешабананда, я рад, что ты здесь", — послышались сзади меня слова. Я обернулся в изумлении и был поражен, увидев Бабад-жи. Великий гуру материализовался в глубине пещеры. Вне себя от радости, что я вижу его вновь по прошествии многих лет, я простерся у его святых стоп. "Я позвал тебя сюда, — продолжал Бабаджи, — именно поэтому ты и заблудился и был направлен к моему временному жилью в этой пещере. Прошло много лет со дня нашей прошлой встречи, я рад еще раз встретиться с тобой".

Бессмертный учитель благословил меня несколькими словами духовной поддержки, затем добавил: "Я передам тебе весточку для Йогананды. Он навестит тебя по возвращении в Индию. Многие вопросы, связанные с его гуру и оставшимися в живых учениками Лахири Махасая, займут Йогананду целиком и полностью. Передай ему, что я не увижусь с ним в то время, хотя он и будет горячо надеяться, но я увижусь с ним по другому случаю"».

Я был глубоко тронут услышанным из уст Кешаба-нанды утешительным обещанием Бабаджи. Я более не огорчался, что, как и намекнул Шри Юктешвар, Бабаджи не появится на кумбха мела, какая-то печаль на сердце рассеялась.

Проведя ночь с гостями в ашраме, наша группа на следующий день выехала в Калькутту. Проезжая по мосту через реку Джамуну, мы наслаждались величественным видом линии горизонта Бриндабана, как раз когда солнце как бы поджигало небо — настоящий горн Вулкана, отражающийся в тихих водах.

Берег Джамуны освящен памятью о Шри Кришне — ребенке. Здесь занимался он невинной лаской лила (играми) с гопи (девушками-пастушками), служа образцом той возвышенной любви, что вечно существует между божественным воплощением и его поклонниками. Жизнь Господа Кришны неверно понималась многими западными комментаторами. Аллегории писаний трудны для педантичных умов. Одна забавная ошибка может послужить иллюстрацией. Она связана с вдохновенным средневековым святым, сапожником Равидасом, который в простых выражениях своего ремесла пел о духовном величии, скрытом во всем человечестве:

Под безбрежным сводом голубым Живет божество, одетое в кожу.

Всякий услышавший прозаичное толкование, которое в переводе, дал этому двустишью Равидаса одним ученым западным писателем, отвернется, чтобы скрыть улыбку: "Потом построил он хижину, воздвиг в ней идола, которого сделал из кожи, и принялся поклоняться ему".

Равидас, собрат по ученичеству великого Кабира, был гуру достойной чела рани (принцессы) из Чито-ра. Она пригласила много брахманов на пир в честь своего учителя, но они отказались есть со скромным сапожником. Когда же они сели в достойной отчужденности, чтобы поесть своей собственной неоскверненной пищи, вдруг рядом с каждым брахманом оказался образ Равидаса. Это массовое видение принесло широко распространившееся духовное возрождение в Читоре.

Через несколько дней наша маленькая группа добралась до Калькутты. Горячо желая видеть Шри Юк-тешвара, я был огорчен, услышав, что он покинул Серампур и находится в Пури, километрах в пятистах к югу.

"Немедленно приезжай в ашрам в Пури". — Эта телеграмма была отправлена восьмого марта собратом по ученичеству Атулом Чандра Роем Чоудхри, одним из калькуттских чела учителя. Известие достигло моих ушей; охваченный горем от осознания смысла, я упал на колени и молил Бога, чтобы жизнь гуру была спасена. Незадолго до отъезда из дома отца, чтобы сесть на поезд, внутри меня заговорил божественный голос: "Не езди в Пури этой ночью. Молитва твоя не может быть пожалована". — «Господи, — сказал я, убитый горем. — Ты не хочешь состязаться со мной в "перетягивании каната" в Пури, где Ты вынужден отказать моим непрестанным моленьям за жизнь учителя. Отойдет ли он к более высоким обязанностям по Твоему велению?» Повинуясь внутреннему приказу, в ту ночь я не уехал в Пури, сев на поезд вечером следующего дня. Уже в пути, в семь часов вечера, черное астральное облако вдруг застлало небо[358]. Позже, когда поезд со свистом мчался в Пури, предо мной явилось видение Шри Юктешвара.

Он сидел очень серьезный, излучая во все стороны свет.

— Все кончено? — Я воздел руки в мольбе. Он кивнул, затем медленно рассеялся.

На следующее утро, когда я стоял на перроне в Пури, все еще надеясь на чудо, ко мне приблизился незнакомый человек.

— Вы слышали, что ваш учитель умер? — Он оставил меня, не добавив ни одного слова. Я так и не узнал, ни кто он был, ни откуда он знал, где меня найти.

Ошеломленный, я поплелся вдоль перрона, поняв, что разными путями гуру старался сообщить мне убийственную новость. Кипящая возмущением душа была подобна вулкану. К тому времени когда я добрался до обители в Пури, ноги почти не держали меня. Внутренний голос нежно повторял: "Возьми себя в руки, успокойся".

Я с трепетом вошел в комнату, где покоиось тело учителя, невообразимо похожее на живое, находясь в позе лотоса — картине здоровья и красоты. Незадолго до своего ухода гуру немного приболел, у него был жар, но накануне дня восхождения в Бесконечное тело его совершенно выздоровело. Сколько ни всматривался я в дорогую мне плоть, понимание ее безжизненности никак не приходило ко мне. Кожа была гладкой и мягкой, на лице — блаженное выражение покоя. Он сознательно оставил свое тело в час тайного призыва.

"Лев бенгальский отошел!" — вскричал я, ошеломленный.

Проведя торжественные обряды 10 марта, мы похоронили Шри Юктешвара[359] с древними ритуалами свами в саду своего ашрама в Пури. Позже отовсюду стали прибывать его ученики, чтобы почтить гуру на поминальной службе во время дня весеннего равноденствия. Центральная калькуттская газета Amrita Bazar Patrika опубликовала его портрет и следующее обращение:

Похоронная бхандра церемония Шримат свами Шри Юктешвара Гири, восьмидесяти одного года, состоялась в Пури 21 марта, куда прибыло много его учеников.

Один из крупнейших толкователей Бхагавадгиты, свами Магарадж был выдающимся учеником Йогираджа Шри Шьяма Чаран Лахири Махасая из -Бенареса. Свами Магарадж основал несколько центров Йогода Сатсанга (Товарищества Самопознания) в Индии и вдохновил то йоговское движение, что было завезено на Запад его главным учеником свами Йоганандой. Именно пророческие силы и глубокое понимание Шри Юктешвара вдохновили свами Иог-ананду отправиться за океан и распространять в Америке провозвестие учителей Индии.

Толкования Шри Юктешваром Бхагавадгиты и других писаний свидетельствуют о глубине владения им философией, и восточной, и западной, и остаются как средство, открывающее людям глаза на единство между Востоком и Западом. Поскольку Шри Юктешвар Магарадж был убежден в единстве всех религиозных верований, он основал Садху Сабха (Общество святых) в сотрудничестве с руководителями разных сект и главами вероисповеданий для внедрения духа науки в религию. Незадолго до кончины он предложил свами Иогананду своим преемником в качестве председателя Садху Сабха.

Сегодня вследствие кончины такого великого человека Индия поистине обеднела. Пусть же всем посчастливится сравниться с ним в привитии себе подлинного духа индийской культуры и садханы (духовного пути), олицетворенной в нем.

Я вернулся в Калькутту, еще не утешившись настолько, чтобы поехать в Серампурскую обитель с ее святыми воспоминаниями. Позвав Прафуллу, маленького ученика Шри Юктешвара, жившего в Се-рампуре, я стал договариваться о принятии его в школу в Ранчи.

«В то утро когда вы уехали на Аллахабадскую мела, — рассказал мне Прафулла, — учитель тяжело упал на тахту. "Йогананда уехал! — воскликнул он. — Йогананда уехал!" — И загадочно добавил: "Я должен буду сообщить ему как-то иначе". — Потом он несколько часов сидел в молчании».

Дни мои были переполнены лекциями, уроками, интервью и встречами со старыми друзьями. За пустой улыбкой и жизнью беспрерывный поток мрачных мыслей осквернял внутреннюю реку блаженства, которая столь много лет извивалась в песках моих ощущений.

"Куда ушел этот божественный мудрец?" — безмолвно взывал я из глубины страдающей души. — Ответа не было. "Это лучше, что учитель завершил единение с Космической Возлюбленной, — уверял меня разум. — Он навеки воссиял в Царстве Бессмертия". — «Никогда больше ты не увидишь его в старом серампурском доме, — сокрушалось сердце. — Никогда больше ты не сможешь привести к нему друзей и гордо заявить: "Смотрите, вот сидит Джнянаватара Индии!"»

Мистер Райт делал приготовления к отплытию нашей группы из Бомбея на Запад в начале июня. Через две недели прощальных банкетов и речей в Калькутте мисс Блетч, мистер Райт и я выехали на "форде" в Бомбей, это было в мае месяце. Однако пароходство предложило отменить поездку, поскольку места для нашего "форда", который нам вновь понадобился бы в Европе, не нашлось.

— Ничего, — уныло сказал я мистеру Райту. — Я вернусь в Пури. — И тихо добавил: — Пусть слезы мои еще раз оросят могилу моего гуру.

Добавить комментарий

Уважаемые посетители библиотеки YogaLib.ru! Вы можете оставить свои комментарии к понравившимся книгам или статьям, используя данную форму. (сообщения рекламного характера будут незамедлительно удаляться)


Защитный код
Обновить


«Случайный» афоризм:

Голосование

Кого по вашему мнению можно называть настоящим йогом?